Среди белого дня возле навозной кучи, густо облепленной изумрудными мухами, головой вперед, с вытянутыми передними ножонками выбрался он из мамашиной утробы и прямо над собою увидел нежный, сизый, тающий комочек шрапнельного разрыва, воющий гул кинул его мокренькое тельце под ноги матери. Ужас был первым чувством, изведанным тут, на земле. Вонючий град картечи с цоканьем застучал по черепичной крыше конюшни и, слегка окропив землю, заставил мать жеребенка - рыжую Трофимову кобылицу - вскочить на ноги и снова с коротким ржаньем привалиться вспотевшим боком к спасительной куче.
      В последовавшей затем знойной тишине отчетливей зажужжали мухи, петух, по причине орудийного обстрела не рискуя вскочить на плетень, где-то под сенью лопухов разок-другой хлопнул крыльями и непринужденно, но глухо пропел. Из хаты слышалось плачущее кряхтенье раненого пулеметчика. Изредка он вскрикивал резким осипшим голосом, перемежая крики неистовыми ругательствами. В палисаднике на шелковистом багрянце мака звенели пчелы. За станицей в лугу пулемет доканчивал ленту, и под его жизнерадостный строчащий стук, в промежутке между первым и вторым орудийными выстрелами, рыжая кобыла любовно облизала первенца, а тот, припадая к набухшему вымени матери, впервые ощутил полноту жизни и неизбывную сладость материнской ласки.
      Когда второй снаряд жмякнулся где-то за гумном, из хаты, хлопнув дверью, вышел Трофим и направился к конюшне. Обходя навозную кучу, он ладонью прикрыл от солнца глаза и, увидев, как жеребенок, подрагивая от напряжения, сосет его, Трофимову, рыжую кобылу, растерянно пошарил в карманах, дрогнувшими пальцами нащупал кисет и, слюнявя цигарку, обрел дар речи:
      - Та-а-ак... Значит, ожеребилась? Нашла время, нечего сказать.- В последней фразе сквозила горькая обида.
      К шершавым от высохшего пота бокам кобылы прилипли бурьянные былки, сухой помет. Выглядела она неприлично худой и жидковатой, но глаза лучили горделивую радость, приправленную усталостью, а атласная верхняя губа ежилась улыбкой. Так, по крайней мере, казалось Трофиму. После того как поставленная в конюшню кобыла зафыркала, мотая торбой с зерном, Трофим прислонился к косяку и, неприязненно косясь на жеребенка, сухо спросил:
      - Догулялась?
      Не дождавшись ответа, заговорил снова:
      - Хоть бы в Игнатова жеребца привела, а то черт его знает в кого...

Страницы: (6) : 123456

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

... Например, говорить ему, что святой Антоний - бяка, он никогда не мыл руки, а Понтий Пилат наоборот.

     *
     Любую подлость оправдывать бальзаковским: "Я - инструмент ... на котором играют обстоятельства".

     *
     В мой венец он вплел 2-3 своих лавра, а я потом ходил и не понимал: откуда это так плохо пахнет?

     *
     Дежурная фраза Кузьминичны: "Сову видно по походке, а добра молодца - по соплям".

     *
     пристрастие всех неуравновешенных натур к моральной философии

     *
     все проделывала с потрясающей пластичностью

     *
     Хорошему человеку всегда хорошо

     *
     "прекраснее самой красоты", как говорят на Филиппинах

     *
     Надо уметь "подождать до времени", чтобы избавиться от упреков разных сопляков, вроде Гамлета; надо доносить свои башмаки, прежде чем решиться.

     *
     Одна русская дама у Герцена: "Что мне надо сделать, чтобы полюбить Швэйцарию?"

     *
     Так же, примерно, модно, как в 50-х гг. было смеяться над Ламартином.

     *
     И чудак же этот Ахиллес Пелид! У всех нормальных людей только пятка неуязвима, а у этого - все наоборот...

Ерофеев Венедикт Васильевич   
«Из записных книжек»