На закате солнца вернулся из станицы Игнат.
      Хворостяными воротами поломал островерхий сугроб, лошадь заиневшую ввел во двор и, не отпрягая, взбежал на крыльцо. Слышно было, как в сенцах скрипели обмерзшие половицы и по валенкам торопливо шуршал веник, обметая снег. Пахомыч, тесавший на печке топорище, смел с колен стружки, сказал младшему сыну Григорию:
      - Ступай, кобыленку отпряги, сена я наметал в конюшне.
      Дверь широко распахнув, влез Игнат, поздоровался и долго развязывал окоченевшими пальцами башлык. Морщась, сорвал с усов сосульки тающие и улыбнулся, радости не скрывая:
      - Слухом пользовался - красногвардейцы на округ идут...
      Пахомыч ноги свесил с печки, спросил с любопытством сдержанным:
      - Войной идут али так?
      - Разно гутарют... А только беспокойствие в станице, томашится народ, в правлении миру видимо-невидимо.
      - Не слыхал молвишки всчет земли?
      - Гутарют, что большевики землю помещичью под гребло берут.
      - Та-а-ак,- крякнул Пахомыч и соскочил с иечки по-молодому.
      Старуха у загнетки загремела ложками; щи в чашку наливая,сказала:
      - Кличьте вечерять Гришатку.
      На дворе смеркалось. Снежок перепадывал, и синевою хмурилась ночь. Пахомыч ложку отложил, бороду вытирая расшитым рушником, спросил:
      - Про мельницу паровую разузнал? Когда пущать будут?
      - Мельница работает в размол, можно веять.
      - Ну, кончай вечерять и пойдем в амбар. Зерно надо перевеять, завтра, как удастся погода, уторком доеду смолоть. Дорога-то как, избитая?
      - Шлях не спит, день и ночь едут, только разъезжаться трудновато. Сбочь дороги снегу глыбже пояса.


II

      Григорий вышел за ворота проводить.
      Пахомыч натянул рукавщы и yi-нездяяся в иередкв.
      - На корову поглядывай, Гриша. Вымя налила она, что не видно; отелится...
      - Ладно, батя, трогай!
      Полозья саней с хрустом кромсают оттаявшую снежную корку.

Страницы: (14) : 1234567891011121314

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

..... но дальше первого стиха ничего, к сожалению, не сочинил".
       Младший братец его, Дмитрий Ульянов, тоже угодил в тюрьму, и вот какие советы из Шушенского дает ему старший брат:
      "А Митя? Во-первых, соблюдает ли он диету в тюрьме? Поди, нет. А там, по-моему, это необходимо. А во-вторых, занимается ли он гимнастикой? Тоже, вероятно, нет. Тоже необходимо. Я по крайней мере по своему опыту знаю и скажу, что с большим удовольствием и пользой занимался на сон грядущий гимнастикой. Разомнешься, бывало, так, что согреешься даже. Могу порекомендовать ему и довольно удобный гимнастический прием (хотя и смехотворный) - 50 земных поклонов" (1898).
       И, сверх того, ожидание невесты Надежды Константиновны и будущей тещи Елизаветы Васильевны. Наконец приезжают. Вот как он сообщает об этом приезде своей матушке:
          "Я нашел, что Надежда Конс-на выглядит неудовлетворительно. Про меня же Елизавета Васильевна сказала: "Эк Вас разнесло!" - отзыв, как видишь, такой, что лучше и не надо" (1898).
      "Мы с Надей начали купаться".
       А когда закончились купальные сезоны - "катаюсь на коньках с превеликим усердием и пристрастил к этому Надю" (1898).
       Европа после Шушенского, само собой, дерьмо собачье. "Глупый народ - чехи и немчура" (Мюнхен, 1900). "Мы уже несколько дней торчим в этой проклятой Женеве. Гнусная дыра, но ничего не поделаешь" (1908). "Париж - дыра скверная" (1910).
       Блистательные сентенции вроде: "Я вовсе не нахожу ничего смешного в заигрывании с религией, но нахожу много мерзкого" (1909).
       "Мы все ездим с Надей на велосипедах кататься" (1909)...

Ерофеев Венедикт Васильевич   
«Моя маленькая лениниана»